Глава 1. Покинув Пророка
15.08.2006 г.

Вращается Колесо Времени, Эпохи приходят и уходят, оставляя за собой лишь воспоминания. Из воспоминаний рождаются легенды, легенды тускнеют, превращаясь в мифы, но даже мифы оказываются давным-давно забытыми, когда Эпоха, давшая им жизнь, приходит вновь. В Эпоху, кем-то называемую Третьей, Эпоху, которая ещё только грядёт, Эпоху, давно минувшую, над Океаном Арит разгулялся ветер. Этот ветер не был началом, ибо нет начала оборотам Колеса Времени, как нет им и конца. Но все же вместе с ним родилось что-то новое.

Мчался ветер над серо-зелёными океанскими волнами, мчался на восток, в Тарабон, где в огромной гавани Танчико теснилось множество кораблей. Их было столько, что места в доках на всех не хватало, и людей и грузы приходилось возить на берег баржами. Те суда, что только ожидали своей очереди войти в гавань, равно как и уже разгрузившиеся, стояли на якоре, растянувшись вдоль пологого побережья на несколько миль.

Первое потрясение жители Танчико испытали тогда, когда их город внезапно оказался в руках новых хозяев с их странными обычаями, диковинными животными и, вдобавок ко всему, женщинами в ошейниках – женщинами, способными направлять. Вторым же стал этот флот, в размеры которого разум отказывался верить. Вдобавок ко всему, высаживаться с кораблей начали не только солдаты, но и остроглазые купцы, и ремесленники со своим скарбом, и даже целые семьи с повозками, полными разной фермерской утвари и саженцев невиданных растений. Но, несмотря на то, что во главе закона теперь стояли новые Король и Панарх, поклявшиеся в верности далёкой Императрице, а шончанская знать заняла большинство дворцов и требовала куда большей почтительности, чем любой тарабонский лорд или леди, жизнь большинства людей почти не изменилась, а если перемены и были, то только к лучшему. Шончанские Высокородные мало общались с простым людом, и с незнакомыми обычаями можно было ужиться. Голод и раздиравшая страну в клочья анархия остались в прошлом. Мятежники, разбойники и Принявшие Дракона, поразившие Тарабон, словно чума, были или мертвы, или схвачены, или вытеснены на север, на Равнину Алмот; торговые пути постепенно оживали. Орда голодных беженцев, заполонившая столичные улицы, схлынула; люди возвращались на свои фермы. Из вновь прибывающих в Танчико оставалось лишь столько, сколько город мог легко прокормить. И, не обращая внимания на снегопады, чужеземных солдат, торговцев, ремесленников и фермеров, растекавшихся по стране тысячами и десятками тысяч, город Танчико, переживший все суровые испытания, выпавшие на его долю, в целом был вполне доволен своею судьбой. Ледяной ветер пронесся мимо, оставив его пребывать в мире и покое.

Ещё многие-многие лиги мчался ветер, крепчая и слабея, но не затихая; мчался над зимними лесами, равнинами, над голыми ветвями и виднеющейся кое-где бурой травой; мчался на восток, слегка отклоняясь к югу, и пересёк то, что некогда являлось рубежом между Тарабоном и Амадицией. Таможенных постов больше не было, охрана ушла; от прежней границы осталось одно лишь название. Дальше на юго-восток понёсся ветер, огибая отроги Гор Тумана, и закружился вихрями среди улиц могучего, обнесенного высокой стеной Амадора. Завоёванного Амадора. Над внушительной Цитаделью Света развевалось знамя, и казалось, что изображенный на нём золотой ястреб вот-вот сорвётся в полёт, сжимая в когтях стрелы молний. Немногие из местных жителей решались выглянуть из своих домов, лишь изредка кто-нибудь торопливо перебегал улицу, плотно закутавшись в плащ и не поднимая глаз. Не просто смотря под ноги, дабы не поскользнуться на обледенелом камне, а боясь натолкнуться взглядом на Шончан, разъезжающих верхом на покрытых бронзовой чешуёй кошках размером с лошадь, или облачённых в сталь тарабонцев, надзирающих за жалкими кучками скованных цепями людей. Тех самых людей, которые совсем недавно именовались Детьми Света, теперь же, впряженные в телеги вместо скота, вывозили из города отбросы. Почти полтора месяца столица Амадиции жила под властью Шончан; колючий ветер её жители воспринимали как часть обрушившейся на них кары, и те из них, кто ещё не проклял свою судьбу, пытались понять, за какие же прегрешения им была уготована такая доля.

С воем мчался ветер над разорёнными землями, половина встреченных им по пути поселений лежала в руинах. Заброшенные фермы, пепелища на месте деревень... Повсюду царствовали меч, копьё и топор. Снег, покрывавший заброшенные амбары и обугленные балки пушистым одеялом, отчасти смягчал безрадостную картину, хотя, по сути, представлял собой лишь ещё одно олицетворение голода и смерти.

Дальше, ещё дальше на восток, и завывания ветра смешались с погребальной песнью, что доносилась из небольшого, не обнесённого крепостной стеной города. Города под названием Абила. Никаких знамён не развевалось над сторожевыми башнями: в Абиле находился Пророк Лорда Дракона, а Пророку знамёна не требовались. Люди здесь дрожали от одного его имени, причём дрожали сильнее, чем от пронизывающего ветра. Да и не только здесь.

Выйдя из высокого купеческого дома, где жил Масима, Перрин на мгновение замешкался, натягивая перчатки, и ветер обрушился на него, нещадно истязая подбитый мехом плащ. Полуденное солнце совсем не грело, зимний воздух был морозен и колюч, но Перрин даже не поморщился: он был слишком зол для того, чтобы обращать внимание на холод. Настолько зол, что с трудом удерживал руки вдали от висящего на поясе топора. Масима... Да не будет он называть его Пророком! Масима был, судя по всему, полным идиотом, и уж точно безумцем. Могущественным идиотом, обладавшим такой властью, какой не было у большинства королей, и при этом совершеннейшим безумцем!

Охрана Пророка заполняла всю улицу, от угла до угла, – костлявые типы в краденых шелках, безбородые подмастерья в рваных куртках, некогда пухлые купцы в останках дорогих одежд... Их дыхание обращалось облачками пара, многие дрожали без тёплых плащей, но каждый неизменно сжимал в руках копье или заряженный арбалет. Впрочем, по-прежнему никто из них не проявлял враждебности: после того, как Перрин объявил о своём знакомстве с Пророком, они глядели на него с любопытством, будто ожидая, что он сейчас подпрыгнет и полетит по воздуху. Или, на худой конец, сделает сальто. Сквозь запах дыма, доносившийся из печных труб, Перрин ощущал тяжёлый дух немытых тел и застарелого пота, перемешанный со страхом и нетерпением. И со странным лихорадочным возбуждением, которого он не заметил раньше, – отражением безумия самого Масимы. Враждебно они выглядели или нет, но убили бы любого, не раздумывая, по одному лишь слову своего Пророка. По одному лишь его слову они готовы были залить кровью весь мир. И пахло от них таким холодом, которому позавидовал бы любой зимний ветер. Перрин был как никогда рад, что не разрешил Фэйли пойти с ним.

Его спутники, оставшиеся с лошадьми, играли в кости рядом с животными на почти очищенном от снежного месива участке мостовой, или же делали вид, что играют. Он не настолько доверял Масиме, чтобы оставить без присмотра своего гнедого, а доверие остальных было всяко не большим. Едва ли они уделяли игре столько же внимания, сколько дому и охранникам. Три Стража вскочили на ноги, стоило только им завидеть Перрина, взгляды их сразу обратились к тем, кто вышел вслед за ним. Они знали, что чувствовали их Айз Седай, находясь в доме. Неалд отстал лишь на мгновение, собирая кости и монеты. Аша’ман был щёголем, ходившим, важно выпятив грудь, постоянно поглаживавшим свои вьющиеся усы и расточавшим ухмылки женщинам, однако сейчас он стоял на цыпочках, насторожившись, словно кот.

– Я уж думал, нам скоро придётся прорубать себе путь наружу, – прошептал Илайас, наклонившись к плечу Перрина. Впрочем, в золотых глазах было лишь спокойствие. Долговязый немолодой мужчина в широкополой шляпе, его седые волосы сзади свисали до пояса, а длинная борода ниспадала на грудь. На бедре – не меч, а лишь большой нож. Однако когда-то этот человек был Стражем. В какой-то мере он им и остался.

– Похоже, это единственное, что прошло удачно, – отозвался Перрин, забирая у Неалда поводья Трудяги. Аша’ман вопросительно вскинул бровь, но Перрин покачал головой, не пытаясь его понять, и Неалд, скривившись, отошёл; передав Илайасу поводья его мышастого мерина, он вскарабкался в седло своего скакуна, гнедого в яблоках.

У Перрина не было времени разбираться с капризами мурандийца. Ранд послал его привезти Масиму, и Масима собирался в путь. Как всегда в последнее время, цвета закружились у Перрина в голове, стоило только ему подумать о Ранде, и, как всегда, он не уделил им внимания. Масима был слишком большой проблемой, чтобы ещё волноваться из-за каких-то цветов. Проклятый Пророк считал кощунством касаться Единой Силы кому бы то ни было, кроме самого Ранда. Ранд, видите ли, не простой смертный, его плоть рождена самим Светом! Так что не будет Перемещения, не будет простого и быстрого скачка в Кайриэн через переходные врата, созданные одним из Аша’манов. Не будет, как бы он ни пытался Масиму переубедить. Им придётся ехать верхом все четыре сотни лиг, а то и больше, и один Свет ведает, что они встретят на своём пути. К тому же, по указаниям Ранда, необходимо держать в тайне, кто они такие.

– Я вижу только один способ сделать это, парень, – произнёс Илайас, как будто Перрин говорил вслух. – Хотя шансы и невелики. Мы могли бы стукнуть этого типа по голове и с боем вырваться из города.

– Да знаю, – прорычал Перрин. Он обдумывал этот вариант уже не раз, и не один час они его обсуждали. Если бы и Аша’маны, и Айз Седай, и Хранительницы Мудрости – все стали направлять, возможно, успех и был бы достигнут. Но он уже видел битву, которая велась Единой Силой, людей, в мгновение ока превращавшихся в кровавые ошмётки, землю, расцветавшую огнём. Абила превратилась бы во двор мясника. По своей воле он больше такого не увидит.

– И как, по-твоему, Пророк ко всему этому отнесётся? – спросил Илайас.

Перрину пришлось очистить разум от видений Колодцев Дюмай и Абилы, выглядевшей как поле боя у Колодцев Дюмай, лишь тогда он смог осознать, о чём говорил Илайас. Ах да. Как он собирается совершить невозможное. – Меня не волнует, как он ко всему отнесётся. – И так было ясно, что с ним не оберёшься бед.

В раздражении он поскрёб бороду. Надо бы её подстричь. Точнее, чтобы её подстригли. Ведь возьмись он за ножницы, Фэйли тут же отберёт их и отдаст Ламгвину. До сих пор не верилось, что этот неуклюжий громила с устрашающей физиономией и сбитыми костяшками пальцев должен стать его личным слугой. Свет! Личным слугой. Он старался противостоять Фэйли в её странных салдэйских обычаях, но, чем больше старался, тем больше она умудрялась делать по-своему. Конечно, женщины всегда так поступают, но иногда ему казалось, что из огня он угодил в полымя. Может, попробовать те властные окрики, которые, кажется, так ей нравятся? Мужчина должен быть способным сбрить бороду, если хочет. Впрочем, он сомневался, что будет кричать. Когда она начинала первой, это было нелегко. Но, так или иначе, глупо думать об этом сейчас.

Наблюдая, как его спутники идут к лошадям, он изучал их так, словно они были инструментами, необходимыми для выполнения тяжёлой работы. Масима, он боялся, сделает их путешествие самой худшей работой из всех, что когда-либо выпадали на его долю, а инструменты его далеки от совершенства.

Сеонид и Масури приостановились, капюшоны их плащей были низко опущены, скрывая лица среди теней. Бритвенно-острая дрожь придавала особую окраску их запаху, смешиваясь с приторным ароматом духов, то был контролируемый страх. Масима, дай ему волю, убил бы обеих на месте. А охранники могли сделать это и сейчас, сумей кто-нибудь из них распознать лицо Айз Седай. В толпе наверняка нашлись бы способные на это.

Масури была выше второй женщины почти на ладонь, однако Перрин всё равно смотрел сверху на обе макушки. Не обращая внимания на Илайаса, сёстры обменялись быстрыми взглядами из-под капюшонов, затем Масури негромко произнесла:

– Видишь теперь, почему его необходимо убить? Он просто... бешеный. – Что ж, Коричневая нередко говорила без обиняков. К счастью, никто из стражников не был столь близко, чтобы её услышать.

– Ты могла бы найти место и получше, чтобы говорить такое вслух, – ответил Перрин. Ему совсем не хотелось вновь выслушивать их доводы, ни сейчас, ни когда-либо ещё. В особенности сейчас. И, как оказалось, не пришлось.

Эдарра и Карелле, головы которых были обмотаны тёмными шалями, выросли позади Айз Седай. То немногое, что спадало на грудь и спину едва ли могло послужить хоть какой-то защитой от холода, но Хранительниц Мудрости куда сильнее холода беспокоил снег, просто фактом своего существования. Тёмные от солнца лица могли скрывать всё что угодно, но в их запахе ощущалась отточенность стали. Во взгляде голубых глаз Эдарры, обычно спокойных настолько, что это казалось странным для её юных черт, сквозила та же острота. Сталь прятало под собой её спокойствие.

– Не место для разговоров, – мягко произнесла Карелле, поправляя выбившуюся из под шали прядь огненно рыжих волос. Эта женщина, не уступавшая ростом многим мужчинам, всегда была мягкой. Для Хранительницы Мудрости. Что означало лишь, что перед тем, как оттяпать тебе нос, она тебя предупредит. – Ступайте к своим лошадям.

Коротко поклонившись, те поспешили вскочить в сёдла, словно и не были Айз Седай. Они и не были ими, для Хранительниц Мудрости. Перрин подумал, что никогда к этому не привыкнет. Даже если к этому привыкли сами Масури и Сеонид.

Со вздохом он вскочил в седло Трудяги, когда Хранительницы Мудрости последовали за своими ученицами. Жеребец загарцевал, застоявшись, но быстро успокоился, почувствовав колени всадника и твёрдую руку на поводьях. Айильские женщины ездили верхом по-прежнему неловко, несмотря на весь опыт, полученный за последние несколько недель. Их тяжелые юбки задрались, обнажив ноги в шерстяных чулках выше коленей. Эдарра и Карелле разделяли мнение сестёр по поводу Масимы, так же как и Хранительницы Мудрости, оставшиеся в лагере. Да, слишком горячее варево, чтобы донести его до Кайриэна, не ошпарившись!

Грейди и Айрам были уже в сёдлах, и он не смог выделить их запахи среди других. Впрочем, особой нужды в этом не было. О Грейди он раньше всегда думал как о фермере, несмотря на чёрный мундир и серебряный меч на вороте. Сейчас же, неподвижный в своём седле, точно статуя, коренастый Аша’ман рассматривал стражников со зловещим видом человека, решающего, где сделать первый разрез. И второй, и третий – столько, сколько потребуется. У Айрама над плечом возвышалась рукоять меча, яркий жёлто-зелёный плащ Лудильщика развевался на ветру. На лице же его было написано такое волнение, что сердце Перрина упало. В Масиме Айрам нашёл человека, который отдал жизнь, сердце и душу Возрождённому Дракону. А в его глазах Возрождённый Дракон стоял сразу после Перрина и Фэйли.

Ты не сделал парню ничего полезного, – сказал однажды Илайас. – Ты помог ему отбросить то, во что он верил, и всё, во что он верит теперь – это ты и тот меч. А этого недостаточно. Ни для кого. – Илайас знал Айрама ещё до того, как он коснулся меча, знал тогда, когда он ещё был Лудильщиком.

Кое для кого варево могло обернуться отравой.

С каким бы любопытством стражники ни взирали на Перрина, с места никто не двигался, и только когда кто-то крикнул им из окна, раздались в стороны, освобождая узкий проход. Нелегко было прийти к Пророку без его позволения. Покинуть же его без позволения было невозможно.

Оставив позади Масиму с его стражей, Перрин повёл коня шагом столь быстрым, сколь возможно это было на запруженных людьми улицах. Не так давно Абила была большим, процветающим городом, с каменными зданиями рынков и четырехэтажными домами с крытыми шифером крышами. Город и сейчас был большим, но кучи камней и щебня красовались на месте разрушенных домов и трактиров. Не осталось в Абиле ни одного трактира или же такого дома, в котором не поторопились прославить величие Возрождённого Дракона. Неодобрение Масимы никогда не было неуловимым.

Немногие в толпе походили на местных, неопрятный люд в неопрятной одежде, по большей части, пугливо спешащий по улицам, прижимаясь к стенам домов. Детей видно не было. И собак тоже: голод, похоже, был здесь большой проблемой. Повсюду группы вооружённых людей пробирались через покрывающую улицы грязь, которая ещё прошлой ночью была снегом, двадцать здесь, пятьдесят там, расталкивающих тех, кто не был достаточно быстр, чтобы убраться с их дороги; даже повозки объезжали их стороной. В пределах видимости их было сотни. В городе их должно было быть тысячи. Армия Масимы была сбродом, но количество их с лихвой искупало этот недостаток. Благодарение Свету, что тот согласится взять с собой только одну сотню. Это потребовало часа уговоров, но он согласился. В конце концов, желание Масимы быстрее добраться до Ранда, пусть и без Перемещения, взяло вверх. Немногие его последователи имели лошадей, и, чем больше пойдёт пешком, тем медленнее они будут двигаться. Так что до лагеря Перрина Масима доберётся уже до темноты.

За исключением его собственного отряда Перрин не видел ни единого всадника, и со всех сторон на них бросали взгляды. Каменные взгляды, лихорадочные взгляды. Богато одетые люди приходили к Масиме достаточно часто, знать и купцы, понадеявшиеся, что смирением добьются больших благ и меньших взысканий, но они обычно уходили без лошадей. Однако преградить Перрину путь никто не пытался, и им не приходилось уступать дорогу последователям Масимы. Они верхом – значит, такова воля Пророка. И всё же Перрину не было нужды напоминать своим людям держаться ближе. Ожидание полнило Абилу, и никто в здравом уме не хотел бы оказаться поблизости, когда это ожидание закончится.

Он почувствовал облегчение, когда Балвер на своём мерине показался из боковой улочки у низкого деревянного моста, что вёл прочь из города, почти такое же, как то, которое испытал, когда они пересекли мост и проехали мимо последних стражников. Узколицый человечек, весь, казалось, состоящий из узловатых сухожилий, в неловко висящем на нём простом коричневом плаще, несмотря на внешность, мог о себе позаботиться. Но Фэйли набрала подобающую высокородной особе свиту, и она будет более чем недовольна, позволь Перрин, чтобы что-нибудь приключилось с её секретарём. Её и Перрина. Сам он не был так уж уверен, что ему и вправду нужен секретарь, хотя тот обладал способностями, куда большими, чем изящное письмо. Что он и продемонстрировал, когда они отъехали от города, и со всех сторон их окружили низкие лесистые всхолмья. Почти все ветви были замёрзшими и голыми, редкие листья и иголки расцвечивали белое яркими зелёными пятнами. Кроме них на дороге никого не было, но замёрзший между корнями снег не позволял скакать быстро.

– Простите меня, милорд Перрин, – пробормотал Балвер, наклонившись в седле и вглядываясь куда-то мимо Илайаса, – но мне довелось тут кое-что подслушать, и вас это может заинтересовать. – Он деликатно прокашлялся в перчатку, затем, поспешно перехватив распахнувшиеся полы, вновь закутался в плащ.

Илайас и Айрам по знаку Перрина отступили назад, к остальным. Впрочем, знак этот был едва ли нужен: с тягой маленького сухопарого человечка к секретности все уже свыклись. Как бы то ни было, по части подслушивания и разнюхивания он проявлял недюжинные способности.

Балвер склонил голову набок, глядя на Перрина, едущего рядом с ним:

– У меня два известия, милорд; одно, я полагаю, важное, а другое – срочное. – Срочное или нет, голос Балвера звучал сухо, как шелест опавших листьев.

– Насколько срочное? – Перрин заключил с собой пари, о ком будет первое сообщение.

– Возможно, безотлагательное, милорд. Король Айлрон встретил Шончан в битве у города Джерамел, приблизительно в ста милях к западу отсюда. Это случилось около десяти дней назад. – Балвер сердито поджал губы: он не любил неточность, не любил незнание. – Надёжной информации мало, но, без сомнения, армия Амадиции разбита – частично мертва, частично захвачена или рассеяна. Я бы очень удивился, если среди сохранившихся формирований найдутся такие, которые насчитывают более сотни солдат; все они скоро обратятся к разбою. Сам Айлрон взят в плен, так же как и весь его двор. В Амадиции больше нет родовой знати, и она потеряла всякое значение.

Перрин решил, что проиграл пари. Обычно Балвер начинал с новостей о Белоплащниках. – Что ж, жаль Амадицию. По крайней мере, жаль взятых в плен. – По сообщениям Балвера, тем, кто с оружием в руках противостоял Шончан и был захвачен ими, приходилось несладко. Итак, Амадиция потеряла свою армию, и некому собрать и возглавить новую. Никто не остановит Шончан, продвигающихся так быстро, как только вздумается им самим; впрочем, казалось, не менее стремительно они наступали и тогда, когда встречали сопротивление. Лучше всего, как только Масима прибудет в лагерь, сразу отправиться на восток, и скакать настолько быстро и настолько долго, насколько смогут выдержать лошади и всадники.

Он высказал свои мысли вслух, и Балвер кивнул, с тонкой одобрительной улыбкой. Ему нравилось, когда Перрин видел значимость его донесений.

– Ещё один момент, милорд, – продолжил он. – Белоплащники в битве участвовали, но, по-видимому, к её концу Валда сумел увести большинство с поля боя. Похоже, ему сопутствовала удача самого Тёмного. Никто не видел, куда они направились. Вернее, каждый, кто об этом говорит, даёт совершенно новое направление. Если мне дозволительно высказать своё мнение, я бы предпочёл восток. Прочь от Шончан. – И, конечно же, получается в сторону Абилы.

Что ж, пари проиграно не было. Хотя Балвер начал не с этой новости. Наверное, ничья. В вышине, в безоблачном небе парил ястреб, держа путь на север. Он достигнет лагеря намного раньше них. Перрину вспомнились времена, когда заботами он был обременён не больше, чем этот ястреб. По крайней мере, по сравнению с тем, что стало теперь. Да, времена эти миновали давным-давно.

– Я полагаю, Белоплащники больше заинтересованы в том, чтобы избежать встречи с Шончан, чем досаждать нам. В любом случае, двигаться из-за них ещё быстрее мы всё равно не сможем. Было ли это вторым известием?

– Нет, милорд. Просто интересный момент. – Казалось, Балвер ненавидел Детей Света, в особенности самого Валду. Перрин подозревал, что когда-то в прошлом они плохо с ним обошлись. Но, как и всё остальное в этом человеке, его ненависть была сухой, холодной, бесстрастной. – Второе известие заключается в том, что Шончан сражались в ещё одной битве, на этот раз в южной Алтаре. Возможно, против Айз Седай, хотя некоторые упоминают направлявших Силу мужчин. – Полуобернувшись в седле, Балвер бросил взгляд на Грейди и Неалда в их чёрных мундирах. Грейди беседовал с Илайасом, а Неалд – с Айрамом, но при этом оба Аша’мана, так же как и замыкавшие отряд Стражи, не спускали глаз с окружавшего дорогу леса. Айз Седай и Хранительницы Мудрости вполголоса переговаривались между собой. – Против кого бы Шончан не сражались, милорд, совершенно ясно, что они потерпели поражение и отступили назад, в Эбу Дар.

– Хорошие новости, – невыразительно отозвался Перрин. Видение Колодцев Дюмай вспыхнуло в его сознании с новой силой. На мгновение он вновь ощутил себя спина к спине с Лойалом в гуще того сражения, того отчаянного боя, когда каждый вздох казался последним. Первый раз за день он задрожал. По крайней мере, Ранду известно о Шончан. По крайней мере, об этом не нужно беспокоиться.

Внезапно он осознал, что Балвер не сводит с него глаз, словно птица, рассматривающая необычное насекомое. Тот заметил его дрожь. Но как бы маленькому человечку ни нравилось всё знать, существовали такие секреты, выведать которые не дано никому.

Взгляд Перрина вновь обратился к ястребу, уже едва различимому вдали даже для его зорких глаз, а мысли – к Фэйли, его неистовой жене-соколице. Его прекрасной жене-соколице. Он выбросил из головы сражения, Шончан, Белоплащников и даже Масиму. По крайней мере, до поры до времени.

– Давайте немного ускорим шаг, – обратился он к остальным. Пусть ястреб и увидит Фэйли раньше него, он-то, в отличие от птицы, сможет вновь лицезреть ту, что принесла любовь в его сердце. И сегодня он не закричит на неё, ни за что ни закричит, что бы она ни сделала.

ращается Колесо Времени, Эпохи приходят и уходят, оставляя за собой лишь воспоминания. Из воспоминаний рождаются легенды, легенды тускнеют, превращаясь в мифы, но даже мифы оказываются давным-давно забытыми, когда Эпоха, давшая им жизнь, приходит вновь. В Эпоху, кем-то называемую Третьей, Эпоху, которая ещё только грядёт, Эпоху, давно минувшую, над Океаном Арит разгулялся ветер. Этот ветер не был началом, ибо нет начала оборотам Колеса Времени, как нет им и конца. Но все же вместе с ним родилось что-то новое.

Мчался ветер над серо-зелёными океанскими волнами, мчался на восток, в Тарабон, где в огромной гавани Танчико теснилось множество кораблей. Их было столько, что места в доках на всех не хватало, и людей и грузы приходилось возить на берег баржами. Те суда, что только ожидали своей очереди войти в гавань, равно как и уже разгрузившиеся, стояли на якоре, растянувшись вдоль пологого побережья на несколько миль.

Первое потрясение жители Танчико испытали тогда, когда их город внезапно оказался в руках новых хозяев с их странными обычаями, диковинными животными и, вдобавок ко всему, женщинами в ошейниках – женщинами, способными направлять. Вторым же стал этот флот, в размеры которого разум отказывался верить. Вдобавок ко всему, высаживаться с кораблей начали не только солдаты, но и остроглазые купцы, и ремесленники со своим скарбом, и даже целые семьи с повозками, полными разной фермерской утвари и саженцев невиданных растений. Но, несмотря на то, что во главе закона теперь стояли новые Король и Панарх, поклявшиеся в верности далёкой Императрице, а шончанская знать заняла большинство дворцов и требовала куда большей почтительности, чем любой тарабонский лорд или леди, жизнь большинства людей почти не изменилась, а если перемены и были, то только к лучшему. Шончанские Высокородные мало общались с простым людом, и с незнакомыми обычаями можно было ужиться. Голод и раздиравшая страну в клочья анархия остались в прошлом. Мятежники, разбойники и Принявшие Дракона, поразившие Тарабон, словно чума, были или мертвы, или схвачены, или вытеснены на север, на Равнину Алмот; торговые пути постепенно оживали. Орда голодных беженцев, заполонившая столичные улицы, схлынула; люди возвращались на свои фермы. Из вновь прибывающих в Танчико оставалось лишь столько, сколько город мог легко прокормить. И, не обращая внимания на снегопады, чужеземных солдат, торговцев, ремесленников и фермеров, растекавшихся по стране тысячами и десятками тысяч, город Танчико, переживший все суровые испытания, выпавшие на его долю, в целом был вполне доволен своею судьбой. Ледяной ветер пронесся мимо, оставив его пребывать в мире и покое.

Ещё многие-многие лиги мчался ветер, крепчая и слабея, но не затихая; мчался над зимними лесами, равнинами, над голыми ветвями и виднеющейся кое-где бурой травой; мчался на восток, слегка отклоняясь к югу, и пересёк то, что некогда являлось рубежом между Тарабоном и Амадицией. Таможенных постов больше не было, охрана ушла; от прежней границы осталось одно лишь название. Дальше на юго-восток понёсся ветер, огибая отроги Гор Тумана, и закружился вихрями среди улиц могучего, обнесенного высокой стеной Амадора. Завоёванного Амадора. Над внушительной Цитаделью Света развевалось знамя, и казалось, что изображенный на нём золотой ястреб вот-вот сорвётся в полёт, сжимая в когтях стрелы молний. Немногие из местных жителей решались выглянуть из своих домов, лишь изредка кто-нибудь торопливо перебегал улицу, плотно закутавшись в плащ и не поднимая глаз. Не просто смотря под ноги, дабы не поскользнуться на обледенелом камне, а боясь натолкнуться взглядом на Шончан, разъезжающих верхом на покрытых бронзовой чешуёй кошках размером с лошадь, или облачённых в сталь тарабонцев, надзирающих за жалкими кучками скованных цепями людей. Тех самых людей, которые совсем недавно именовались Детьми Света, теперь же, впряженные в телеги вместо скота, вывозили из города отбросы. Почти полтора месяца столица Амадиции жила под властью Шончан; колючий ветер её жители воспринимали как часть обрушившейся на них кары, и те из них, кто ещё не проклял свою судьбу, пытались понять, за какие же прегрешения им была уготована такая доля.

С воем мчался ветер над разорёнными землями, половина встреченных им по пути поселений лежала в руинах. Заброшенные фермы, пепелища на месте деревень... Повсюду царствовали меч, копьё и топор. Снег, покрывавший заброшенные амбары и обугленные балки пушистым одеялом, отчасти смягчал безрадостную картину, хотя, по сути, представлял собой лишь ещё одно олицетворение голода и смерти.

Дальше, ещё дальше на восток, и завывания ветра смешались с погребальной песнью, что доносилась из небольшого, не обнесённого крепостной стеной города. Города под названием Абила. Никаких знамён не развевалось над сторожевыми башнями: в Абиле находился Пророк Лорда Дракона, а Пророку знамёна не требовались. Люди здесь дрожали от одного его имени, причём дрожали сильнее, чем от пронизывающего ветра. Да и не только здесь.

Выйдя из высокого купеческого дома, где жил Масима, Перрин на мгновение замешкался, натягивая перчатки, и ветер обрушился на него, нещадно истязая подбитый мехом плащ. Полуденное солнце совсем не грело, зимний воздух был морозен и колюч, но Перрин даже не поморщился: он был слишком зол для того, чтобы обращать внимание на холод. Настолько зол, что с трудом удерживал руки вдали от висящего на поясе топора. Масима... Да не будет он называть его Пророком! Масима был, судя по всему, полным идиотом, и уж точно безумцем. Могущественным идиотом, обладавшим такой властью, какой не было у большинства королей, и при этом совершеннейшим безумцем!

Охрана Пророка заполняла всю улицу, от угла до угла, – костлявые типы в краденых шелках, безбородые подмастерья в рваных куртках, некогда пухлые купцы в останках дорогих одежд... Их дыхание обращалось облачками пара, многие дрожали без тёплых плащей, но каждый неизменно сжимал в руках копье или заряженный арбалет. Впрочем, по-прежнему никто из них не проявлял враждебности: после того, как Перрин объявил о своём знакомстве с Пророком, они глядели на него с любопытством, будто ожидая, что он сейчас подпрыгнет и полетит по воздуху. Или, на худой конец, сделает сальто. Сквозь запах дыма, доносившийся из печных труб, Перрин ощущал тяжёлый дух немытых тел и застарелого пота, перемешанный со страхом и нетерпением. И со странным лихорадочным возбуждением, которого он не заметил раньше, – отражением безумия самого Масимы. Враждебно они выглядели или нет, но убили бы любого, не раздумывая, по одному лишь слову своего Пророка. По одному лишь его слову они готовы были залить кровью весь мир. И пахло от них таким холодом, которому позавидовал бы любой зимний ветер. Перрин был как никогда рад, что не разрешил Фэйли пойти с ним.

Его спутники, оставшиеся с лошадьми, играли в кости рядом с животными на почти очищенном от снежного месива участке мостовой, или же делали вид, что играют. Он не настолько доверял Масиме, чтобы оставить без присмотра своего гнедого, а доверие остальных было всяко не большим. Едва ли они уделяли игре столько же внимания, сколько дому и охранникам. Три Стража вскочили на ноги, стоило только им завидеть Перрина, взгляды их сразу обратились к тем, кто вышел вслед за ним. Они знали, что чувствовали их Айз Седай, находясь в доме. Неалд отстал лишь на мгновение, собирая кости и монеты. Аша’ман был щёголем, ходившим, важно выпятив грудь, постоянно поглаживавшим свои вьющиеся усы и расточавшим ухмылки женщинам, однако сейчас он стоял на цыпочках, насторожившись, словно кот.

– Я уж думал, нам скоро придётся прорубать себе путь наружу, – прошептал Илайас, наклонившись к плечу Перрина. Впрочем, в золотых глазах было лишь спокойствие. Долговязый немолодой мужчина в широкополой шляпе, его седые волосы сзади свисали до пояса, а длинная борода ниспадала на грудь. На бедре – не меч, а лишь большой нож. Однако когда-то этот человек был Стражем. В какой-то мере он им и остался.

– Похоже, это единственное, что прошло удачно, – отозвался Перрин, забирая у Неалда поводья Трудяги. Аша’ман вопросительно вскинул бровь, но Перрин покачал головой, не пытаясь его понять, и Неалд, скривившись, отошёл; передав Илайасу поводья его мышастого мерина, он вскарабкался в седло своего скакуна, гнедого в яблоках.

У Перрина не было времени разбираться с капризами мурандийца. Ранд послал его привезти Масиму, и Масима собирался в путь. Как всегда в последнее время, цвета закружились у Перрина в голове, стоило только ему подумать о Ранде, и, как всегда, он не уделил им внимания. Масима был слишком большой проблемой, чтобы ещё волноваться из-за каких-то цветов. Проклятый Пророк считал кощунством касаться Единой Силы кому бы то ни было, кроме самого Ранда. Ранд, видите ли, не простой смертный, его плоть рождена самим Светом! Так что не будет Перемещения, не будет простого и быстрого скачка в Кайриэн через переходные врата, созданные одним из Аша’манов. Не будет, как бы он ни пытался Масиму переубедить. Им придётся ехать верхом все четыре сотни лиг, а то и больше, и один Свет ведает, что они встретят на своём пути. К тому же, по указаниям Ранда, необходимо держать в тайне, кто они такие.

– Я вижу только один способ сделать это, парень, – произнёс Илайас, как будто Перрин говорил вслух. – Хотя шансы и невелики. Мы могли бы стукнуть этого типа по голове и с боем вырваться из города.

– Да знаю, – прорычал Перрин. Он обдумывал этот вариант уже не раз, и не один час они его обсуждали. Если бы и Аша’маны, и Айз Седай, и Хранительницы Мудрости – все стали направлять, возможно, успех и был бы достигнут. Но он уже видел битву, которая велась Единой Силой, людей, в мгновение ока превращавшихся в кровавые ошмётки, землю, расцветавшую огнём. Абила превратилась бы во двор мясника. По своей воле он больше такого не увидит.

– И как, по-твоему, Пророк ко всему этому отнесётся? – спросил Илайас.

Перрину пришлось очистить разум от видений Колодцев Дюмай и Абилы, выглядевшей как поле боя у Колодцев Дюмай, лишь тогда он смог осознать, о чём говорил Илайас. Ах да. Как он собирается совершить невозможное. – Меня не волнует, как он ко всему отнесётся. – И так было ясно, что с ним не оберёшься бед.

В раздражении он поскрёб бороду. Надо бы её подстричь. Точнее, чтобы её подстригли. Ведь возьмись он за ножницы, Фэйли тут же отберёт их и отдаст Ламгвину. До сих пор не верилось, что этот неуклюжий громила с устрашающей физиономией и сбитыми костяшками пальцев должен стать его личным слугой. Свет! Личным слугой. Он старался противостоять Фэйли в её странных салдэйских обычаях, но, чем больше старался, тем больше она умудрялась делать по-своему. Конечно, женщины всегда так поступают, но иногда ему казалось, что из огня он угодил в полымя. Может, попробовать те властные окрики, которые, кажется, так ей нравятся? Мужчина должен быть способным сбрить бороду, если хочет. Впрочем, он сомневался, что будет кричать. Когда она начинала первой, это было нелегко. Но, так или иначе, глупо думать об этом сейчас.

Наблюдая, как его спутники идут к лошадям, он изучал их так, словно они были инструментами, необходимыми для выполнения тяжёлой работы. Масима, он боялся, сделает их путешествие самой худшей работой из всех, что когда-либо выпадали на его долю, а инструменты его далеки от совершенства.

Сеонид и Масури приостановились, капюшоны их плащей были низко опущены, скрывая лица среди теней. Бритвенно-острая дрожь придавала особую окраску их запаху, смешиваясь с приторным ароматом духов, то был контролируемый страх. Масима, дай ему волю, убил бы обеих на месте. А охранники могли сделать это и сейчас, сумей кто-нибудь из них распознать лицо Айз Седай. В толпе наверняка нашлись бы способные на это.

Масури была выше второй женщины почти на ладонь, однако Перрин всё равно смотрел сверху на обе макушки. Не обращая внимания на Илайаса, сёстры обменялись быстрыми взглядами из-под капюшонов, затем Масури негромко произнесла:

– Видишь теперь, почему его необходимо убить? Он просто... бешеный. – Что ж, Коричневая нередко говорила без обиняков. К счастью, никто из стражников не был столь близко, чтобы её услышать.

– Ты могла бы найти место и получше, чтобы говорить такое вслух, – ответил Перрин. Ему совсем не хотелось вновь выслушивать их доводы, ни сейчас, ни когда-либо ещё. В особенности сейчас. И, как оказалось, не пришлось.

Эдарра и Карелле, головы которых были обмотаны тёмными шалями, выросли позади Айз Седай. То немногое, что спадало на грудь и спину едва ли могло послужить хоть какой-то защитой от холода, но Хранительниц Мудрости куда сильнее холода беспокоил снег, просто фактом своего существования. Тёмные от солнца лица могли скрывать всё что угодно, но в их запахе ощущалась отточенность стали. Во взгляде голубых глаз Эдарры, обычно спокойных настолько, что это казалось странным для её юных черт, сквозила та же острота. Сталь прятало под собой её спокойствие.

– Не место для разговоров, – мягко произнесла Карелле, поправляя выбившуюся из под шали прядь огненно рыжих волос. Эта женщина, не уступавшая ростом многим мужчинам, всегда была мягкой. Для Хранительницы Мудрости. Что означало лишь, что перед тем, как оттяпать тебе нос, она тебя предупредит. – Ступайте к своим лошадям.

Коротко поклонившись, те поспешили вскочить в сёдла, словно и не были Айз Седай. Они и не были ими, для Хранительниц Мудрости. Перрин подумал, что никогда к этому не привыкнет. Даже если к этому привыкли сами Масури и Сеонид.

Со вздохом он вскочил в седло Трудяги, когда Хранительницы Мудрости последовали за своими ученицами. Жеребец загарцевал, застоявшись, но быстро успокоился, почувствовав колени всадника и твёрдую руку на поводьях. Айильские женщины ездили верхом по-прежнему неловко, несмотря на весь опыт, полученный за последние несколько недель. Их тяжелые юбки задрались, обнажив ноги в шерстяных чулках выше коленей. Эдарра и Карелле разделяли мнение сестёр по поводу Масимы, так же как и Хранительницы Мудрости, оставшиеся в лагере. Да, слишком горячее варево, чтобы донести его до Кайриэна, не ошпарившись!

Грейди и Айрам были уже в сёдлах, и он не смог выделить их запахи среди других. Впрочем, особой нужды в этом не было. О Грейди он раньше всегда думал как о фермере, несмотря на чёрный мундир и серебряный меч на вороте. Сейчас же, неподвижный в своём седле, точно статуя, коренастый Аша’ман рассматривал стражников со зловещим видом человека, решающего, где сделать первый разрез. И второй, и третий – столько, сколько потребуется. У Айрама над плечом возвышалась рукоять меча, яркий жёлто-зелёный плащ Лудильщика развевался на ветру. На лице же его было написано такое волнение, что сердце Перрина упало. В Масиме Айрам нашёл человека, который отдал жизнь, сердце и душу Возрождённому Дракону. А в его глазах Возрождённый Дракон стоял сразу после Перрина и Фэйли.

Ты не сделал парню ничего полезного, – сказал однажды Илайас. – Ты помог ему отбросить то, во что он верил, и всё, во что он верит теперь – это ты и тот меч. А этого недостаточно. Ни для кого. – Илайас знал Айрама ещё до того, как он коснулся меча, знал тогда, когда он ещё был Лудильщиком.

Кое для кого варево могло обернуться отравой.

С каким бы любопытством стражники ни взирали на Перрина, с места никто не двигался, и только когда кто-то крикнул им из окна, раздались в стороны, освобождая узкий проход. Нелегко было прийти к Пророку без его позволения. Покинуть же его без позволения было невозможно.

Оставив позади Масиму с его стражей, Перрин повёл коня шагом столь быстрым, сколь возможно это было на запруженных людьми улицах. Не так давно Абила была большим, процветающим городом, с каменными зданиями рынков и четырехэтажными домами с крытыми шифером крышами. Город и сейчас был большим, но кучи камней и щебня красовались на месте разрушенных домов и трактиров. Не осталось в Абиле ни одного трактира или же такого дома, в котором не поторопились прославить величие Возрождённого Дракона. Неодобрение Масимы никогда не было неуловимым.

Немногие в толпе походили на местных, неопрятный люд в неопрятной одежде, по большей части, пугливо спешащий по улицам, прижимаясь к стенам домов. Детей видно не было. И собак тоже: голод, похоже, был здесь большой проблемой. Повсюду группы вооружённых людей пробирались через покрывающую улицы грязь, которая ещё прошлой ночью была снегом, двадцать здесь, пятьдесят там, расталкивающих тех, кто не был достаточно быстр, чтобы убраться с их дороги; даже повозки объезжали их стороной. В пределах видимости их было сотни. В городе их должно было быть тысячи. Армия Масимы была сбродом, но количество их с лихвой искупало этот недостаток. Благодарение Свету, что тот согласится взять с собой только одну сотню. Это потребовало часа уговоров, но он согласился. В конце концов, желание Масимы быстрее добраться до Ранда, пусть и без Перемещения, взяло вверх. Немногие его последователи имели лошадей, и, чем больше пойдёт пешком, тем медленнее они будут двигаться. Так что до лагеря Перрина Масима доберётся уже до темноты.

За исключением его собственного отряда Перрин не видел ни единого всадника, и со всех сторон на них бросали взгляды. Каменные взгляды, лихорадочные взгляды. Богато одетые люди приходили к Масиме достаточно часто, знать и купцы, понадеявшиеся, что смирением добьются больших благ и меньших взысканий, но они обычно уходили без лошадей. Однако преградить Перрину путь никто не пытался, и им не приходилось уступать дорогу последователям Масимы. Они верхом – значит, такова воля Пророка. И всё же Перрину не было нужды напоминать своим людям держаться ближе. Ожидание полнило Абилу, и никто в здравом уме не хотел бы оказаться поблизости, когда это ожидание закончится.

Он почувствовал облегчение, когда Балвер на своём мерине показался из боковой улочки у низкого деревянного моста, что вёл прочь из города, почти такое же, как то, которое испытал, когда они пересекли мост и проехали мимо последних стражников. Узколицый человечек, весь, казалось, состоящий из узловатых сухожилий, в неловко висящем на нём простом коричневом плаще, несмотря на внешность, мог о себе позаботиться. Но Фэйли набрала подобающую высокородной особе свиту, и она будет более чем недовольна, позволь Перрин, чтобы что-нибудь приключилось с её секретарём. Её и Перрина. Сам он не был так уж уверен, что ему и вправду нужен секретарь, хотя тот обладал способностями, куда большими, чем изящное письмо. Что он и продемонстрировал, когда они отъехали от города, и со всех сторон их окружили низкие лесистые всхолмья. Почти все ветви были замёрзшими и голыми, редкие листья и иголки расцвечивали белое яркими зелёными пятнами. Кроме них на дороге никого не было, но замёрзший между корнями снег не позволял скакать быстро.

– Простите меня, милорд Перрин, – пробормотал Балвер, наклонившись в седле и вглядываясь куда-то мимо Илайаса, – но мне довелось тут кое-что подслушать, и вас это может заинтересовать. – Он деликатно прокашлялся в перчатку, затем, поспешно перехватив распахнувшиеся полы, вновь закутался в плащ.

Илайас и Айрам по знаку Перрина отступили назад, к остальным. Впрочем, знак этот был едва ли нужен: с тягой маленького сухопарого человечка к секретности все уже свыклись. Как бы то ни было, по части подслушивания и разнюхивания он проявлял недюжинные способности.

Балвер склонил голову набок, глядя на Перрина, едущего рядом с ним:

– У меня два известия, милорд; одно, я полагаю, важное, а другое – срочное. – Срочное или нет, голос Балвера звучал сухо, как шелест опавших листьев.

– Насколько срочное? – Перрин заключил с собой пари, о ком будет первое сообщение.

– Возможно, безотлагательное, милорд. Король Айлрон встретил Шончан в битве у города Джерамел, приблизительно в ста милях к западу отсюда. Это случилось около десяти дней назад. – Балвер сердито поджал губы: он не любил неточность, не любил незнание. – Надёжной информации мало, но, без сомнения, армия Амадиции разбита – частично мертва, частично захвачена или рассеяна. Я бы очень удивился, если среди сохранившихся формирований найдутся такие, которые насчитывают более сотни солдат; все они скоро обратятся к разбою. Сам Айлрон взят в плен, так же как и весь его двор. В Амадиции больше нет родовой знати, и она потеряла всякое значение.

Перрин решил, что проиграл пари. Обычно Балвер начинал с новостей о Белоплащниках. – Что ж, жаль Амадицию. По крайней мере, жаль взятых в плен. – По сообщениям Балвера, тем, кто с оружием в руках противостоял Шончан и был захвачен ими, приходилось несладко. Итак, Амадиция потеряла свою армию, и некому собрать и возглавить новую. Никто не остановит Шончан, продвигающихся так быстро, как только вздумается им самим; впрочем, казалось, не менее стремительно они наступали и тогда, когда встречали сопротивление. Лучше всего, как только Масима прибудет в лагерь, сразу отправиться на восток, и скакать настолько быстро и настолько долго, насколько смогут выдержать лошади и всадники.

Он высказал свои мысли вслух, и Балвер кивнул, с тонкой одобрительной улыбкой. Ему нравилось, когда Перрин видел значимость его донесений.

– Ещё один момент, милорд, – продолжил он. – Белоплащники в битве участвовали, но, по-видимому, к её концу Валда сумел увести большинство с поля боя. Похоже, ему сопутствовала удача самого Тёмного. Никто не видел, куда они направились. Вернее, каждый, кто об этом говорит, даёт совершенно новое направление. Если мне дозволительно высказать своё мнение, я бы предпочёл восток. Прочь от Шончан. – И, конечно же, получается в сторону Абилы.

Что ж, пари проиграно не было. Хотя Балвер начал не с этой новости. Наверное, ничья. В вышине, в безоблачном небе парил ястреб, держа путь на север. Он достигнет лагеря намного раньше них. Перрину вспомнились времена, когда заботами он был обременён не больше, чем этот ястреб. По крайней мере, по сравнению с тем, что стало теперь. Да, времена эти миновали давным-давно.

– Я полагаю, Белоплащники больше заинтересованы в том, чтобы избежать встречи с Шончан, чем досаждать нам. В любом случае, двигаться из-за них ещё быстрее мы всё равно не сможем. Было ли это вторым известием?

– Нет, милорд. Просто интересный момент. – Казалось, Балвер ненавидел Детей Света, в особенности самого Валду. Перрин подозревал, что когда-то в прошлом они плохо с ним обошлись. Но, как и всё остальное в этом человеке, его ненависть была сухой, холодной, бесстрастной. – Второе известие заключается в том, что Шончан сражались в ещё одной битве, на этот раз в южной Алтаре. Возможно, против Айз Седай, хотя некоторые упоминают направлявших Силу мужчин. – Полуобернувшись в седле, Балвер бросил взгляд на Грейди и Неалда в их чёрных мундирах. Грейди беседовал с Илайасом, а Неалд – с Айрамом, но при этом оба Аша’мана, так же как и замыкавшие отряд Стражи, не спускали глаз с окружавшего дорогу леса. Айз Седай и Хранительницы Мудрости вполголоса переговаривались между собой. – Против кого бы Шончан не сражались, милорд, совершенно ясно, что они потерпели поражение и отступили назад, в Эбу Дар.

– Хорошие новости, – невыразительно отозвался Перрин. Видение Колодцев Дюмай вспыхнуло в его сознании с новой силой. На мгновение он вновь ощутил себя спина к спине с Лойалом в гуще того сражения, того отчаянного боя, когда каждый вздох казался последним. Первый раз за день он задрожал. По крайней мере, Ранду известно о Шончан. По крайней мере, об этом не нужно беспокоиться.

Внезапно он осознал, что Балвер не сводит с него глаз, словно птица, рассматривающая необычное насекомое. Тот заметил его дрожь. Но как бы маленькому человечку ни нравилось всё знать, существовали такие секреты, выведать которые не дано никому.

Взгляд Перрина вновь обратился к ястребу, уже едва различимому вдали даже для его зорких глаз, а мысли – к Фэйли, его неистовой жене-соколице. Его прекрасной жене-соколице. Он выбросил из головы сражения, Шончан, Белоплащников и даже Масиму. По крайней мере, до поры до времени.

– Давайте немного ускорим шаг, – обратился он к остальным. Пусть ястреб и увидит Фэйли раньше него, он-то, в отличие от птицы, сможет вновь лицезреть ту, что принесла любовь в его сердце. И сегодня он не закричит на неё, ни за что ни закричит, что бы она ни сделала.